Как заказать изготовление номерков для фасадов и внутренних офисных помещений - одно из основных. . сайт скутеров . godzilla sport 50a
Первая опера, какую я услышал приблизительно в 1895 - 1896 гг., была "Рогнеда" А. Н. Серова. Мой возраст колебался между 8 - 9 годами. С тех пор мне не пришлось никогда ее больше слышать, но и сегодня она свежа и ярка в моей памяти: таково было впечатление на душу ребенка! Отлично запечатлелись декорации, костюмы, облики исполнителей. Рогнеду пела Каменская, Солнце Красное - Шаляпин, тогда еще просто Шаляпин, только что поступивший на Мариинскую сцену молодой бас, "подававший надежды". Отчетливо, напр[имер], помню его музыкальную фразу: "В твоей руке сверкает нож, Рогнеда!" Так сказал человек, что тридцать пять лет забыть не могу! Затем я слышал "Князя Игоря" Бородина, и снова пел Шаляпин - Владимира Галицкого. Даже походку его помню - вразвалку. Идеальный был задира и кутила. Незабвенный образ. Ярославну пела Бзуль, Игоря - Яковлев, Владимира Игоревича - Чупрынников, Кончака - знаменитый Стравинский. Типичны были и Скула с Ерошкой. Вижу мимику их лиц, все ухватки. Но фамилий не помню. Обе эти оперы - русские оперы! - очаровали меня, потрясли, пробудили во мне мечту, - запела душа моя. Как все было пленительно, как небывало красочно: мягкий свет люстр, бесшумные половики, голубой бархат театра, сказочная сцена с витязями, лошадьми, Кремлем Путивльским, киевскими лесами дремучими, пещерой Скульды - и такая большая, широкая, высокая, глубокая! Вокруг, в партере, нарядно, бархатно, шелково, душисто, сверкально, притушенно-звонко. Во рту вкусные конфеты от Иванова или Berrin, перед глазами - сон старины русской, в ушах - душу чарующие голоса, душу зажигающие мелодии, душу потрясающий оркестр. Рядом сестра Зоя - красивая, юная, экзальтированная и своя, близкая, чуткая, родная. Робко сжимаю ее руку, в полусознании, в испуге от блаженства. Сладко кружится голова. Как не пробудиться тут поэту, поэтом рожденному?.. Лучшей обстановки и не выдумаешь. И "Рогнеда", "Игорь" очаровали меня, потрясли. На другой день с утра я уже напевал многие арии, давал с товарищами эти оперы в детской, совсем с ума спятил от восторга. Взрослые улыбались, поощряли, удивлялись моему слуху. Таким образом я сделался заправским меломаном и без оперы "не мыслил дня прожить"... Эта любовь осталась у меня на всю жизнь. Музыка и Поэзия - это такие две возлюбленные, которым я никогда не могу изменить. А с 1905 г. я уже стал постоянным завсегдатаем оперы Мариинской, Церетели, Дракули, итальянской, Гвиди, Народного Дома. Расскажу же о том, что вспомнится.
Мне очень нравилась меццо-сопрано А. А. Макарова. Сидя постоянно на своем излюбленном месте - на правом балконе у самой сцены, - я гипнотизировал ее столь удачно, что актриса, с которой я никогда даже не был знаком, невольно между двумя музыкальными фразами закидывала голову и часто, очень часто наши глаза встречались... Ну и выразительные же были у нее глаза: по крайней мере, я научился очень хорошо читать по ним о чувствах, менявшихся в ее груди. Эти взгляды были настолько томны и длительны, что у меня неоднократно возникала мысль, что и мои ближайшие соседи могут заметить их слишком явное значение... Выглядела она всегда очень интересно, пела ли она Кармен, Амнерис или Лауру ("Джиоконда"). Этот, надо признаться, весьма оригинальный роман длился все в одной и той же фазе ровно два сезона, и я даже не видел ни разу объекта своих вожделений вне сцены.
А какие бывали составы! Идет, напр[имер], "Севильский Цирюльник". Розину поет Боронат, Альмавиву - Ансельми, Фигаро - Баттистини, Дон-Базилио - Наваррини. Или "Миньона". Миньона - Арнольдсон, Филина - Боронат, Вильгельм - Собинов, Лотарио - Сибиряков. Лучшей Миньоны, чем Арнольдсон, я и не слышал, и не видел. Это было само воплощение героини Гете. И даже перед самой войной 1914 г., когда ей было чуть ли не 55 лет, Арнольдсон все же была в этой роли изумительной во всех отношениях, хотя дыхание и заметно уже сдало.
Великолепны были Баттистини и Титто Руффо. Баритон первого - сплошной бархат, второго - драгоценный металл. И тот и другой имели толпы поклонниц, страстно враждовавших между собою.
Это напомнило мне другую конкурирующую пару: Собинов и Смирнов. Все же должен сознаться, что тенора лучше Собинова слышать мне не пришлось. Чудесен был Ансельми, очень хороши Клементьев и Матвеев, много других теноров слышал я, но все же Собинов вне сравнений. Смирнов моложе, и в этом, пожалуй, его преимущество. Обаяние Собинова неизменно, и не далее как в конце 1929 г. я прослушал по радио весь его концерт в Петербурге. Пел он мало старого, все какие-то невообразимые бездарные песенки и романсы новейшей формации, голоса почти не осталось, срывы были многочисленны и жутки, но тембр, тембр Собинова никакие годы изменить не осмелились, и отдельные фразы звучали по-прежнему п о-с о б и н о в с к и: тот же вкус, то же мастерство, та же филигранность отделки. Публика неистовствовала. Никогда не прощу Е. И. Арцыбашевой, из-за политических соображений не давшей мне возможности послушать в ноябре 1930 г. в Варшаве любимого певца...
Вспоминается мне еще сенсационный состав "Евгения Онегина". Ленского пел б а р и т о н Образцов, Онегина т е н о р Большаков, Трике... Фигнер! Уж не помню теперь, как справились со своими диковинными "разноголосыми" партиями первые двое, но своеобразный по тембру голоса и по игре Фигнер, премьер, солист Его Величества, в выходной и все же знаменитой арии гувернера был очень трогателен и номер свой исполнил блистательно. Между прочим, один лишь Лабинский отдаленно напоминал по своему тембру Фигнера. Повторяю, у Фигнера был совершенно своеобразный тембр: пожалуй, даже несколько гнусавый, но в то же время пленительный, свойственный лишь ему одному, т. е. редкостно-индивидуальный. Подача его была, во всяком случае, чрезвычайно эффектной, исполнение элегантное. Что-то французское чувствовалось во всем его облике.
Однажды я был свидетелем инцидента с Олимпией Боронат. Шли "Гугеноты". Певица превосходно, по обыкновению, "брала" арию королевы. Оставалось несколько трудных колоратурных ступенек. Вдруг пылинка попадает ей в горло. Боронат пускает "петуха", закрывает лицо руками и убегает за кулисы. Зал делится на два неравных лагеря: меньшая часть шикает и свистит, большая - бешено аплодирует. Проходит порядочно времени. Расстроенную артистку уговаривают выйти и продолжать спектакль. Она не решается. Наконец выходит, встречаемая аплодисментами и шиканьем. Повторяет арию целиком. В этот раз исполнение безукоризненное. Весь зал устраивает ей овацию.
Кстати, о Боронат. Она имела целую армию приверженцев и приверженок, не пропускавших ни одного ее выступления. Лично я был знаком с группой человек в 30 ее восторженных поклонников. Они всегда сидели в правом углу балкона, около самой сцены, над оркестром, где любил сидеть я. Являлись они с целым ворохом маленьких букетиков, которыми осыпали ее, неистово вопя "Боронат!" при каждом ее появлении на сцене. Среди этих "боронатисток" особенно ярко помню двух барышень, дочерей севастопольского (не в смысле войны) адмирала Ф., и их постоянного спутника, тогда только начинавшего художника Ш. Впоследствии он женился на старшей, Валентине, и сделал себе европейское имя.
Сорвалась однажды и Акцери, исполняя в "Миньоне" полонез Титании. Да, многие артистки избегают труднейшую партию Филины. Вспоминаю, как лет пять назад в Ревеле я зашел в "артистическую" зала "Эстонии" перед концертом Липковской. Лидия Яковлевна любезно предложила спеть что-нибудь по моему желанию. Я попросил ее исполнить любимый мною полонез Титании.
- Филины я никогда не пою, - рассмеялась Липковская, - выбирайте что-нибудь другое.
Тогда я попросил вальс из "Семирамиды" Россини. Оказалось, что и эта партия не входит в ее репертуар. В конце концов поладили на вальсе Джульетты... Лучшими исполнительницами Филины я считаю Ван-Брандт и Боронат. К сожал[ению], фигура последней плохо гармонировала с хрупким обликом возлюбленной Лаэрта и царицей ночи. Маленькая, изящная Ван-Брандт и сценически была очаровательна в этой партии, как и в Лейле, и в Лакмэ.
Большое впечатление произвела на меня премьера в Петербурге "Золотого петушка", одной из лучших опер Римского-Корсакова. Шемаханскую царицу, великолепно справляясь с большими трудностями тесситуры, исполняла Андреева-Шкилондзь. Появление в прологе Звездочета сразу наэлектризовало зал. Этот пролог произвел впечатление какого-то музыкального бича... Редковыразительный номер оперной сатиры...
Был еще в труппе Церетели артист Клементьев. У него был громадного диапазона, несколько вульгарный тенор. Нерона он и пел, и исполнял превосходно. Стансы и строфу ему всегда приходилось бисировать. Многократно я слышал его в этой партии, и каждый раз он очаровывал все больше. В особенности бесподобно звучала в его устах музыкальная фраза: "Преступника ведут, кто этот осужденный"...
Кто же дирижировал у Церетели? Главным дирижером был Вячеслав Сук. Кроме него, помимо Голишиани, Эспозито (автор "Каморры") и Цанибони. Последний был первой скрипкой, но иногда дирижировал утренниками. Никогда не забуду бешеного темпа увертюры к "Миньоне". Этот совсем молодой человек провел ее вихреобразно, скомкав всю грацию этого классического оpus'а.
Репертуар в те годы был весьма разнообразным. Кроме трафаретных общепринятых опер, давались и никогда или довольно редко исполнявшиеся: "Адриена Лекуврер" Чилеа, "Германия" Франкетти, "Царь-Плотник" Лорцинга, "Дон-Пасквале" Доницетти, "Пуритане" Беллини, "Эрнани" и "Отелло" Верди, "Елена" Сен-Санса, "Кащей" Римского-Корсакова, "Каморра" Эспозито, "Сорочинская ярмарка" Мусоргского, "Лючия" Доницетти, "Джиоконда" Понкиелли, "Моряк-скиталец" Вагнера, "Заза" Леонковалло, "Гамлет" Тома, "Гибель Фауста" Берлиоза, "Фиделио" Бетховена, "Электра" Штрауса, "Год в монастыре" Данилевской, "Миранда" Казанли, "М-llе Фифи" Кюи и др.
В "Олимпии" на Бассейной удалось прослушать "Черевички" Чайковского с Кузнецовой-Бенуа в роли Оксаны Боначича в роли кузнеца Вакулы. Опера "очень милая", но мне, конечно, больше хотелось бы прослушать на этот же сюжет "Ночь перед Рождеством" Римского-Корсакова или же ознакомиться для сравнения с "Кузнецом Вакулой" Соловьева. Думается, что у Римского-Корсакова этот сюжет должен быть разработан более колоритно, чем у Чайковского, памятуя хотя бы "Майскую ночь".